П
Пастернак, Борис Леонидович
[1890—] — современный поэт и прозаик. Род. в
семье художника-академика Леонида Осиповича Пастернака.
Учился на филологическом отделении историко-филологического
факультета Московского университета и в Марбургском
университете.
Мировоззренческие и формальные истоки поэзии
П. — в предреволюционной буржуазной культуре.
П. принадлежит к той группе интеллигенции, которая
свой протест против господствующего порядка жизни
выражала в форме ухода от действительности, обособления
в области «чистой деятельности духа». П. никогда
не был субъективно против пролет, революции. Но
он не находился и в рядах активных борцов за нее.
Он стремился уйти на отдаленные от шума социальных
схваток вершины буржуазной культуры, но живая
жизнь все время вторгалась и вторгается в его
творчество, прорывая буржуазно-идеалистическую,
метафизическую оболочку последнего, показывая
непрочность обособления в сферах «высокого творчества».
Поэтому в творчестве П. нашли отражение события
эпохи борьбы за пролетарскую диктатуру и за ее
укрепление.
Первые лит-ые выступления П. относятся к 1912.
Это — время распада школы символистов и зарождения
футуризма. П. выступил соединительным звеном между
боровшимися друг с другом символизмом и футуризмом.
Впоследствии он организационно примкнул к той
группе, где были Маяковский и Асеев, но затем
порвал с нею, когда «Леф» заявил о необходимости
поставить искусство на службу революции. Обороняя
всегда и во всех случаях свободу своего поэтического
творчества, П. оборонял основы своего субъективно-идеалистического
мировоззрения и эстетики. Но за двадцать лет в
поэзии П. не могли не произойти существенные изменения.
Они особенно заметны при анализе важнейшей ее
темы — отношения поэта к революции.
П. — лирик по преимуществу, причем в лирике своей
он достигает максимального отвлечения от конкретных
социально-исторических условий действительности.
В одном из ранних стихотворений П. пишет:
«В кашнэ, ладонью затворясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе.
Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?
Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы, в вермут окунал».
Одна из книг П. носит название «Поверх барьеров»
(стихи 1912—1930). П. стремится встать «поверх»
войны 1914, «поверх» революции 1917, «поверх»
борьбы классов в стране и в искусстве. На войну
1914 П. ответил призывом к гуманности, к сочувствию,
желанием избавиться от «дурного сна» или, вернее,
заснуть накрепко, закрыть глаза перед страшным
ликом жизни, уйти в любовные переживания.
Но в 1917, а еще более в последующие годы проблема
революции встает перед П. во весь рост. Сначала
революция осознается поэтом в образе стихии распада,
пожаров, всеобщего изменения, когда «вдруг стало
видимо далеко во все концы света», как говорит
гоголевская строка, ставшая эпиграфом к одному
из стихотворений П. Это огромное расширение кругозора,
новая тревога жизни, принесенная революцией, заставили
П. по-новому развивать тему отношения к действительности.
Уже не уход от нее, а ее приятие, подчинение ей,
передоверие себя революции — вот новый подход
П. к старой теме. И это пассивное, жертвенное
отношение к революции оказывается решающим для
П. до самого последнего времени. О революции П.
пишет, особенно на первых порах, отвлеченно, создает
абстрактные ее образы (напрель «Жанна д'Арк из
сибирских колодниц»).
За исключением поэм «1905» и «Лейтенант Шмидт»
П. не пытался уяснить глубоко-действительный смысл
пролетарской революции и дать изображение ее в
прямой форме. Это связано со всем характером поэзии
П., чуждающейся активного вмешательства в социальную
практику. В стихотворении «Кремль в буран 1918
года» П. особо отчетливо выразил настроение пассивной
отдачи себя революции.
Но, передоверяя себя стихии (пока только стихии)
революции, П. вновь и вновь поднимает мучительный
для него вопрос о судьбе личности и о судьбе искусства
в социалистической революции и при социализме.
Тезис поэта о несовместимости искусства и социализма
—
«Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста» —
связан с опасением за судьбу личности при социализме,
ибо, по П., искусство есть выражение индивидуальной
неповторимости. Неслучайно напрель поэма «Лейтенант
Шмидт» является лирическим рассказом (вернее собранием
лирических рассказов) о трагической личной судьбе
лейтенанта, пожертвовавшего своим счастьем во
имя революции. С точки зрения П. жизнь современника
революц. эпохи — только топливо, неизбежное сгорание:
«Клубясь во много рукавов,
Он двинется, подобно дыму,
Из дыр эпохи роковой
В иной тупик непроходимый.
Он вырвется, курясь, из прорв
Судеб, расплющенных в лепеху,
И внуки скажут, как про торф,
Горит такого-то эпоха».
Если раньше — на рубеже 1918 и 1919 — революция
для П. была только неоформленной стихией, то впоследствии
(и особенно в стихах 1931—1932) П. настойчиво
развивает тему социалистического строительства.
Обращает на себя внимание внутреннее сопротивление,
оказываемое поэтом социализму. Приятие социализма
является для него жертвой: «телегою проекта нас
переехал новый человек». Индивидуализм мешает
поэту понять новую социалистическую действительность,
— новая действительность, уничтожившая утонченную
буржуазную индивидуалистическую культуру, вызывает
в поэте, духовно связанном с прошлой культурой,
некоторое чувство страха, отчужденности. В тех
случаях, когда П. силою жизни принужден говорить
о положительном значении строя новых отношений,
социализм оказывается для него лишь отдаленным
идеалом, будущим. Социализм в представлении П.
означает не завершение и развитие, а отрицание
сегодняшнего дня пролетарской революции. В поэме
«Волны» [1932] это понимание революции выражено
особенно полно. Страна социализма только «курится
сквозь дым теорий», как исход из сегодняшнего
дня, где приходится «грызться», где люди «заподозревают»
друг друга. Отвлеченность представления П. о социализме
и революции причудливо соединяется у него с комнатными,
домашними, «семейными» ассоциациями. «В дни съезда
шесть женщин топтало луга, лениво паслись облака
в отдалены», — пишет он о лете 1930 — о том лете,
когда происходил XVI партийный съезд. Пастернак
пишет о «годах строительного плана», о пятилетке,
но тут же возникает такой образ: «две женщины,
как отблеск ламп «Светлана», горят и светят средь
его тягот» — средь тягот четвертого года пятилетки.
При всей ущербности присущего П. понимания социализма
он однако, не колеблясь, порывает с Западом, с
его бурж. культурой:
«Прощальных слез не осуша
И плакав вечер целый,
Уходит с Запада душа, —
Ей нечего там делать».
Так. обр. для поэта только один путь — путь к
социализму. Но на этом пути перед П. возникают
многочисленные препятствия. Он расстается с прошлым,
жалея и грустя о нем, ибо практика пролетариата
еще не стала кровным делом П., хотя он и приветствует
новый порядок жизни. Противоречия творчества П.
нашли отражение в его последней книге «Второе
рождение», представляющей собой как бы итог всего
его предшествующего развития и намечающей некоторые
новые мотивы.
П. считал, что искусство подлинно только тогда,
когда оно удалено от социальной практики. В «Охранной
грамоте» он пишет о том, что «искусство есть запись
смещения действительности, производимого чувством»,
иными словами, искусство не воспроизводит действительность
в ее подлинности, а как бы произвольно создает
действительность силою чувства. Такое представление
об искусстве опирается на идеалистическую буржуазную
эстетику. Чем менее стремится П. к тому, чтобы
в своей поэзии дать отражение социальной действительности,
тем шире открывает он двери творчества для чувственного
восприятия природы. Через явления последней —
метель, ливень, грозу, запахи трав — он выражает
свои настроения. Но поскольку для П. «чувство»
«смещает» действительность, постольку между «я»
и объективно существующей природой возникает тот
же непреодолимый разрыв, несоответствие, что и
между «я» и революцией. П. воссоздает детали тревожного,
находящегося в вечном движении мира природы. Редко
можно встретить в поэзии П. природу умиротворенной
и благодушной. В лирике П. господствуют грозы,
ливни, метели, ледоходы... П. акцентирует разрыв
между человеком и природой. Для П. чем больше
развивается дознание человеческое, тем дальше
уходит оно от детской, «первичной», инстинктивной
слиянности с природой, с миром. П. заявляет о
желании «припомнить жизнь и ей взглянуть в лицо»
или спросить, обращаясь к детству:
«Но где ж тот дом, та дверь, то детство, где
Однажды мир прорезывался, грезясь?"
Констатируя этот разрыв и утерю непосредственности,
П. заостряет мотив одиночества и пессимизма. Большая
лирическая наполненность поэзии П. находит свой
итог в таких пессимистических строфах:
«Наяву ли все? Время ли разгуливать?
Лучше вечно спать, спать, спать, спать
И не видеть снов.
Снова — улица. Снова — полог тюлевый.
Снова, что ни ночь — степь, стог, стон
И теперь, и впредь...
...Ах, как и тебе, прель, мне смерть
Как приелось шить!.."
Сложность положения Пастернака последних лет
заключается в том, что он сочувствует социализму,
но не понимает еще подлинной сути его. И эта особенность
находит свое выражение во всем стиле его творчества.
Поэзии его чужда ясность разума. Она выступает
в роли фиксатора смутных, расплывчатых «первичных»
впечатлений, не поддающихся контролю разума и
даже противостоящих ему. В стихотворении из цикла
«Я их мог позабыть» П. говорит о том, что поэзия
рождается том же путем, что и сказки, страхи,
подозрения. Проза П. имеет те свойства, что и
поэзия, — отличается субъективистским психологизмом.
П. рассчитанно употребляет способ раскрытия жизни
через детское восприятие, первоначальные впечатления
от жизни («Детство Люверс», в сб. «Рассказы»,
1925). В наиболее значительном своем прозаическом
произведении «Охранная грамота» [19311 П. дает
в переплетении лирические и философские отступления
с повествованием о людях и событиях, оказавших
влияние на духовное развитие автора мемуаров.
П. часто обращается к музыке, к композиторам,
к отдельным музыкальным произведениям. Но гораздо
существеннее не эти тематические элементы, а то
внутреннее сродство поэзии П. с музыкой, которое
находит свое отражение и в композиционном строении
его произведений, и в их ритмике, и в их эвфонии,
и в характере их метафор. Музыкальна фонетика
стихов П., — в ней нет оглушающей звуковой трескотни,
свойственной напрель Бальмонту («Чуждый чарам
черный челн»). Вот напрель отрывок («Шекспир»)
со сложной игрой на «о», «у», «п», «т», «с», создающей
звуковое представление о сумрачном туманном городе:
«Извозчичий двор и встающий из вод
В уступах — преступный и пасмурный Тауэр,
И звонкость подков и простуженный звон
Вестминстера, глыбы, закутанной в траур».
Разнообразие ритмики, умелое сочетание в одном
небольшом произведении различных тем и вариаций,
богатая инструментовка стиха — все это делает
музыкально-выразительной поэтическую технологию
П. Лирике его присуще стремление давать два параллельных
разреза образа, два параллельных мотива, две параллельные
стороны одной и той же темы. Его поэзия, как он
сам говорит, — «гипнотическая отчизна». Стихи
его «переметафоризованы». Тот опыт, который выражает
в своем творчестве П., ограничен. Это зачастую
опыт отвлеченной книжной культуры. Это, далее,
опыт сочувствующего революции интеллигента, стремящегося
стать и разглядеть жизнь «поверх барьеров», поодаль
от социальных схваток. И даже теперь, когда П.
пишет о социализме, он создает метафоры, основанные
на бытовой домашности. «Размокшей каменной баранкой
в воде Венеция плыла»; «народ потел, как хлебный
квас на леднике»; «прибой, как вафли, их печет»;
Дагестан дымится, «как в печку вмазанный казан»;
Кавказ был «весь как смятая постель» и т. д. —
такие примеры одомашненных метафор можно черпать
в произведениях П. в изобилии.
Показательна беспомощность П. в создании крупных
по композиции вещей. Так, поэма его «Спекторский»,
написанная с большим мастерством в отдельных своих
главах и строфах, в целом распадается на серию
мелких стихотворений, связанных между собой не
теснее, чем стихотворения любого цикла любой из
его книг.
Книгой «Второе рождение» П. вплотную подходит
к новым для него темам, к новому комплексу идей,
к новому способу художественного освоения мира.
Подходит — и останавливается. Это — грустное прощание
с прошлым, это — признание бессилия индивидуализма,
это — еще неуверенная попытка посмотреть вперед.
Крупное поэтическое дарование П. обусловило за
ним репутацию большого и своеобразного поэта,
оказавшего влияние на советскую поэзию.
Библиография: I. Близнец в тучах, Стихи, изд.
«Лирика», М., 1914; Поверх барьеров, 2-я книга
стихов, изд. «Центрофуга», М., 1917; То же, Гиз,
М., 1929; То же, изд. 2-е, дополненное, ГИХЛ,
М., 1931; Сестра моя жизнь, Лето 1917 года (Стихи),
изд. Гржебина, Берлин, 1922; Темы и вариации,
4-я кн. стихов, изд. «Геликон», Берлин, 1923;
Рассказы, изд. «Круг», М., 1925; Карусель, Стихи,
Гиз, Л., 1925; Избранные стихи, изд. «Узел», М.,
1926; Девятьсот пятый год, Стихи, Гиз, М., 1927;
То же, изд. 2-е, М., 1930; Две книги, Стихи, Гиз,
М., 1927; То же, изд. 2-е, Гиз, М., 1930; Избранные
стихи, изд. «Огонек», М., 1929; Зверинец, Гиз,
М., 1929; Охранная грамота. Воспоминания (1900—1930),
«Издательство писателей в Ленинграде», 1931; Спекторский,
ГИХЛ, М., 1931; Второе рождение, Стихи, изд. «Федерация»,
М., 1932; Книжка для детей, Избранные стихи, изд.
«Советская литература», М., 1933; Стихотворения,
в одном томе, «Издательство писателей в Ленинграде»,
Ленинград, 1933; Воздушные пути, ГИХЛ, Москва
— Ленинград, 1933 (книга прозы); Избранные стихотворения
[со вступительной статьей А. Н. Тарасенкова],
ГИХЛ, Москва, 1934.
Плещеев, Алексей Николаевич
— поэт; род. в Костроме 22 ноября 1826 г.; учился
сперва в СПб. школе гвардейских подпрапорщиков,
потом в Петербургском университете, но ни в том,
ни в другом заведении курса не окончил и, выйдя
из университета, посвятил себя исключительно литературной
деятельности, сперва как поэт, затем как прозаик.
Его первые стихотворения и рассказы напечатаны
в «Отечественных записках» 1847, 48 и 49 гг. В
1849 г. в деятельности П. наступает перерыв, вызванный
его арестованием по делу Петрашевского (см. Петрашевцы)
и ссылкою в Оренбургский край рядовым, заменившею
по конфирмации имп. Николая I смертную казнь,
к которой П. был приговорен вместе со многими
другими участниками дела. Пребывание его в Оренбургском
крае продолжалось восемь лет, из которых семь
он оставался в военной службе (последовательно
рядовым, унтер-офицером и прапорщиком, принимая
участие и в военных действиях во время штурма
кокандской крепости Акмечет), а год — в гражданской,
после чего, получив разрешение жить в столице
с возвращением ему прав потомственного дворянства,
поселился сперва в Москве, а с 1873 г. — в Петербурге.
Еще из Оренбургского края он начал присылать в
журналы (преимущественно в «Русский вестник»)
свои стихотворения и рассказы; с переселением
в столицу деятельность его пошла непрерывным ходом
и не прекращалась почти до самой смерти, выразившись
во множестве стихотворений, как оригинальных,
так и переводных (из поэтов английских, немецких
и французских), в переводах крупных драматических
произведений («Ратклиф» Гейне, «Магдалина» Геббеля,
«Струэнзе» Вера и др.), в целом ряде повестей
(между ними главные: «Буднев», «Пашинцев», «Карьера»)
и в довольно многочисленных журнальных статьях,
большею частью компилятивного характера, по иностранной
литературе (самая крупная между ними — «П. Л.
Курье, его жизнь и сочинения»). Тяжелая литературная
и журнальная работа в связи с материальною нуждою,
постоянно преследовавшею поэта, постепенно подрывала
его здоровье. На закате дней он неожиданно получил
огромное наследство, которым пользовался только
два года: он скончался в Париже 26-го сентября
1893 г. Тело его перевезено в Москву.
Как человек, П. отличался не омрачаемою ничем
чистотою души; среди жестких и частых толчков
реальности, даже изнемогая под ними, он все-таки
продолжал оставаться чистейшим идеалистом и звал
других на такую же идеальную службу человечеству,
ни разу не изменил себе, «нигде и никогда (как
было сказано в стихотворном адресе по случаю его
сорокалетнего юбилея) не поступясь пред светом
благими чувствами». Поэзия П. есть во многом выражение
и отражение его жизни. Он принадлежит к категории
поэтов с совершенно определенным характером, сущность
которого исчерпывается каким-нибудь одним мотивом,
группирующим вокруг себя свои видоизменения и
разветвления, всегда сохраняющие, однако, ненарушимым
основной фундамент. В поэзии П. этот мотив — гуманность
в самом обширном и благородном значении слова.
Будучи применена преимущественно к окружавшим
поэта явлениям общественным, эта гуманность естественно
должна была принять элегический характер, но его
грусть всегда сопровождается непоколебимой верой
в победу — рано или поздно — добра над злом; в
этом отношении не лишено значения то обстоятельство,
что первым стихотворением П. было столь популярное
«Вперед», в котором поэт требует от призываемых
им «на доблестный подвиг» друзей, чтобы они отреклись
«от страха и сомненья», ибо в небесах видна «заря
святого искупленья» и т. д. И таких стихотворений
у П. гораздо больше, чем тех, где выражаются безнадежное
уныние, сомнение, разочарование и т. п. При своем
чисто поэтическом достоинстве (отнюдь, однако,
не позволяющем причислить П. к поэтам первостепенным
уже по однообразию его мотивов) они составляют
также общественную, гражданскую сторону его поэзии,
действуя оживляющим и укрепляющим образом. Одно
из самых видных мест занимает П. в литературе
детской; его стихотворения из детской жизни и
посвященные детям (сборник «Подснежник») как нельзя
больше соответствуют своей цели свежестью чувства,
благородством мысли и безыскусственностью, но
в то же время художественностью внешней формы.
Такое же почетное место следует отвести ему как
переводчику: все его переводы обличают руку истинного
поэта, оставаясь верными и букве, и духу подлинника.
Беллетристические произведения его в прозе не
выходят из ряда посредственных по содержанию и
исполнению, хотя читаются легко, а некоторые и
не без интереса. Полное собрание стихотворений
П. издано в 1887 г.; 2-е издание, с некоторыми
дополнениями, сделано уже после его смерти его
сыном, в 1894 г.; последним изданы также «Повести
и Рассказы» П.
Л. Вейнберг.
|
