У
Успенский, Глеб Иванович
— известный писатель. Род. 14 ноября 1840 г.
в Туле, где его отец, сын сельского дьячка, служил
секретарем палаты государственных имуществ, умер
в 1902 г. Учился в тульской и черниговской гимназиях;
поступил сначала в Петербургский университет по
юридическому факультету, потом перешел в Московский,
но по недостатку средств не мог окончить курса
и вышел из университета в 1863 г. В это время
умер его отец, и семья осталась без всяких средств.
У. был вынужден усиленно заниматься литературной
работой, к которой он обратился еще в бытность
свою студентом, сотрудничая в журнале Колошина
«Зритель», где в 1862 г. напечатан был его первый
рассказ «Старьевщик». В 1864—1865 гг. в «Русском
слове» появилось за подписью У. несколько рассказов
из быта мелкого чиновничества, не попавших ни
в одно собрание его сочинений; только немногие
из них перепечатаны в изданной В. Е. Генкелем
книжке «В будни и в праздник. Московские нравы»
(СПб., 1867). Литературная известность У. начинается
с 1866 г., когда в «Современнике» явились его
очерки «Нравы Растеряевой улицы». Продолжение
этих очерков печаталось в «Женском вестнике» 1867
г. В том же году несколько очерков У. появилось
в «Деле», а начиная с 1868 г., он стал печатать
свои произведения почти исключительно в «Отеч.
записках», лишь изредка помещая мелкие вещи в
других изданиях (напрель «СПб. ведомости», 1876
— письма из Сербии, «Русские ведом.", 1885
— письма с дороги). После прекращения «Отеч. записок»
У. был сотрудником сначала «Сев. вестн.",
затем «Русской мысли». В начале 1893 г. его постигла
душевная болезнь, положившая конец его литературной
деятельности. Последнее его произведение — небольшая
сказка — напечатано в «Русском богатстве» того
же года. Отдельно из сочинений У. в первый раз
изданы были Печаткиным «Очерки и рассказы» (СПб.,
1866). Это издание с дополнениями повторено в
1871 г. В том же году явилось «Разоренье», а в
следующем — «Нравы Растеряевой улицы». «Наблюдения
одного лентяя» и «Про одну старуху» напечатаны
были в 1873 г. в виде отдельного томика «Библиотеки
современных писателей». После того явились еще:
«Глушь. Провинциальные и столичные очерки» (СПб.,
1875) и «Из памятной книжки. Очерки и рассказы
Г. Иванова» (СПб., 1879). В 1885 г. вышло собрание
сочинений У. в 8-ми тт., за которым вскоре последовали
три издания Павленкова — два первые в двух, третье
в трех тт. В этом последнем издании собрано все
напечатанное У. с 1866 г., за исключением указанных
выше очерков, двух небольших рассказов, помещенных
в «Иллюстрированной газете» В. Р. Зотова, 1873
г. (там же, 1873, No 1, впервые напечатан и портрет
У.), рассказа «Злые новости» («Отеч. зап.",
1875, No 3) и «Воспоминания о Некрасове» («Пчела»
М. О. Микешина, 1878, январь). Литературную деятельность
У. можно разделить на два периода. В первом —
приблизительно до конца 70-х годов — У. является
преимущественно бытописателем разного мелкого
городского люда — мастеровых, мещан, маленьких
чиновников и т. п. «обывателей» с их ежедневными
нуждами и тревогами в борьбе за существование
и с их смутными порываниями к лучшей жизни. Сюда
же примыкают картинки из жизни провинциального
и столичного «мыслящего пролетариата» с его идеальными
стремлениями, надеждами и тяжелыми разочарованиями
и путевые очерки из заграничных поездок У., побывавшего
во Франции (после Коммуны), затем в Лондоне и,
наконец, в Сербии вместе с русскими добровольцами
1876 г. Во втором периоде своей деятельности У.
является представителем так называемого «народничества»,
избирая предметом своих изучений и очерков почти
исключительно различные стороны деревенской жизни.
Развитие и содержание этой деятельности У. вполне
отвечало характеру и интересам русского общества
60-х и 70-х гг. В эпоху реформ, когда молодой
писатель впервые выступил на литературном поприще,
внимание нашей передовой литературы поглощено
было «разночинцами» той общественной среды, мимо
которой прежде обыкновенно проходили без внимания
и которая в эту пору сразу выдвинула в литературу
нескольких крупных представителей. Успенский по
своему происхождению сам принадлежал к этой среде,
сам жил ее жизнью и с детства вынес на себе все
ее горести и лишения. Одаренный от природы отзывчивым
сердцем, он уже в ранней юности глубоко прочувствовал
всю тяжесть, а нередко и безвыходность этих темных
существований, изобразителем которых он явился
в первых своих произведениях. «Вся моя личная
жизнь, — говорит он в своей автобиографической
записке, — вся обстановка моей личной жизни до
20-ти лет обрекала меня на полное затмение ума,
полную погибель, глубочайшую дикость понятий,
неразвитость, и вообще отделяла от жизни белого
света на неизмеримое расстояние. Я помню, что
я плакал беспрестанно, но не знал, отчего это
происходит. Не помню, чтобы до 20-ти лет сердце
у меня было когда-нибудь на месте. Начало моей
жизни началось только после забвения моей собственной
биографии, а затем и личная жизнь, и жизнь литературная
стали созидаться во мне одновременно собственными
средствами». В первом своем более крупном произведении
«Нравы Растеряевой улицы» У. явился правдивым
изобразителем жизни того мелкого серого люда,
к которому он присмотрелся у себя на родине —
его нравов и понятий, дикого невежества и горького
пьянства, ничтожества, бессилия и почитания «кулака»,
того, «что изуродовало нас и заставило нутром
чтить руку бьющего паче ближнего и паче самого
себя»... — «Вот какие феи, — говорит У., — стояли
у нашей колыбели. И ведь такие феи стояли решительно
над каждым движением, чем бы и кем бы оно ни возбуждалось.
Немудрено, что дети наши пришли в ужас от нашего
унизительного положения, что они ушли от нас,
разорвали с нами, отцами, всякую связь»... От
этого статического изображения общества У. переходит
к динамическому — к изображению того движения,
которое началось в пору перелома русской жизни,
«когда в наших местах объявились новые времена»
и одни стали подниматься снизу вверх, другие,
наоборот, падать сверху на самое дно, так как
старый, питавший их склад жизни уже отошел в историю,
а к новому приспособиться они были не в силах.
Это перемещение центра тяжести — все в той же
общественной среде, которую У. изображал и ранее,
— составляет содержание ряда новых очерков: «Разоренье»,
«Новые времена — новые заботы» и др. Рассчитавшись
в первых своих произведениях с той «биографией»,
которую ему необходимо было забыть, чтобы начать
новую жизнь «собственными средствами», У. обратился
к этой новой жизни. «Все, что накоплено мною собственными
средствами в опустошенную забвением прошлого совесть,
— говорит он в автобиографии, — все это пересказано
в моих книгах, пересказано поспешно, как пришлось,
но пересказано все, чем я жил лично. Таким образом,
вся моя новая биография, после забвения старой,
пересказана почти изо дня в день в моих книгах.
Больше у меня в жизни личной не было и нет». Эти
слова как нельзя точнее обрисовывают и отношение
самого писателя к изображаемой им жизни: он —
не посторонний, более или менее равнодушный наблюдатель
проходящих мимо него явлений; он переживает их
на самом себе, отзываясь на них всем своим существом,
глубоко чувствуя своим отзывчивым сердцем весь
трагизм захватывающих его положений, пробивающийся
наружу нередко из-под комической внешности. «На
дне каждого его рассказа, — говорит Н. К. Михайловский,
— лежит глубокая драма»; впечатления, для него
самого мучительные, «льются как жидкость из переполненного
сосуда». Чаще всего жизнь дает ему ряд положений
внешне комических, под которыми чувствуется глубокий
внутренний трагизм; впечатл ение усиливается и
обостряется этою противоположностью внешности
с внутренним содержанием наблюдаемых фактов. Самый
мелкий, повседневный случай, виденный, слышанный
или просто вычитанный из газет, случай, мимо которого
большинство проходит совершенно равнодушно, ничего
не замечая, ни о чем не думая, для У. получает
серьезное и общее значение, глубоко западает в
его ум и душу и «сверлит» их до тех пор, пока
не найдет себе исхода в простом, безыскусственном,
но проникнутом страстною силою рассказе, где каждое
слово пережито написавшим его. Повествуя о том,
как новое общественное движение 60-х гг. отозвалось
в низших слоях городского населения, куда постепенно
стали проникать новые, неведомые ранее мысли,
разъедающие прежний строй жизни и по-видимому
прочно установившихся понятий, У. характеризует
этот процесс названием «болезни совести» или стремления
к «сущей правде». Правда настойчиво предъявляет
свои права среди насыщенной всевозможною тяготою
действительности: «никогда еще так не болели сердцем,
как теперь», — говорит У. Эта болезнь наблюдается
им повсюду — и среди людей темных, инстинктивно
порывающихся осмыслить свое существование, и среди
«интеллигентных неплательщиков»: всех гложет тот
же «червяк», у всех «душа не на месте» и тревожно
ищет равновесия, утраченной цельности. Всего сильнее
и мучительнее болел сердцем сам писатель, чутко
подмечавший и отражавший в своих произведениях
это общее беспокойное состояние. Во всей русской
литературе еще не было и до сих пор нет другого
писателя, у которого это беспокойное искание «грядущего
града» сказалось бы с такой захватывающей искренностью
и с такой глубокой скорбью. Вторая половина 70-х
гг., когда У. возвратился в Россию из заграничной
поездки, также оставившей свой след в том, что
он называл своей «душевной родословной», характеризуется
в нашей литературе развитием так называемого «народничества».
Это было время, когда впервые получило ясную формулировку
сознание «неоплатного долга» интеллигенции народу,
послышались призывы «в деревню» и началось «хождение
в народ», отразившееся в литературе на первых
же порах расцветом «мужицкой» беллетристики. Это
общее веяние той поры не могло не захватить и
У., в глазах которого мужик рисовался тогда «источником
искомой правды. Случай доставил Успенскому возможность
стать с этим источником в непосредственные отношения:
он приглашен был заведовать крестьянской ссудосберегательной
кассой в одном из уездов Самарской губ. и, таким
образом, мог проверить на опыте свои теоретические
представления о деревне. Эта проверка, результатом
которой явился ряд новых очерков деревенской жизни,
произвела на самого У. крайне удручающее впечатление:
она разрушила те кабинетные иллюзии, которым предавались
народолюбцы, идеализировавшие мужика, как носителя
всевозможных добродетелей. Деревенская жизнь повернулась
к У. своей оборотной стороной; он увидел в ней
господствующее стремление — «жрать», которое разрушает
все нравственные понятия, сводя всю жизнь к измышлению
способов добычи денег и отдавая деревню во власть
«кулакам». Этот вывод, сделанный У. с обычною
для него полною искренностью, для многих явился
неожиданным, но едва ли не более всех — для самого
У. «Я в течение полутора года не знал ни дня,
ни ночи покоя, — писал он. — Тогда меня ругали
за то, что я не люблю народ. Я писал о том, какая
он свинья, потому что он действительно творил
преподлейшие вещи...» С этим безотрадным выводом
он не в состоянии был помириться. «Мне нужно было
знать, — говорит он, — источник всей этой хитроумной
механики народной жизни, о которой я не мог доискаться
никакого простого слова и нигде. И вот, из шумной,
полупьяной, развратной деревни забрался я в лес
Новгородской губ., в усадьбу, где жила только
одна крестьянская семья. На моих глазах дикое
место стало оживать под сохой пахаря, и вот, я
тогда в первый раз в жизни увидел действительно
одну подлинную, важную черту в основах жизни русского
народа, именно — власть земли». Таким образом
поиски идеала в деревне привели У. к заключению,
что «воля, свобода, легкое житье, обилие денег,
т. е. все то, что необходимо человеку для того,
чтобы устроиться, мужику причиняет только крайнее
расстройство, до того, что он делается вроде свиньи»;
спасти его от этого расстройства может только
«власть земли», т. е. полная зависимость всего
строя крестьянской жизни от ее основной цели —
земледельческого труда, который дает мужику хлеб,
но зато и создает для всей его деятельности строгие
рамки. Земля нужна народу не только как обеспечение
его хозяйственного положения, но и как ручательство
его нравственного равновесия; от этой власти он
не может уйти не только потому, что рухнет все
его хозяйство, но и потому, что жизнь его потеряет
тогда всякий смысл. Исходя из этого общего начала,
У. является решительным защитником власти крестьянского
«мира» и схода как единственно нормальной для
деревни; в установившемся веками общинном укладе
сельской жизни он видит корень всей народной нравственности,
а вторжение в общинный быт индивидуализма признает
гибельным и разрушительным. В этом духе написаны
им «Власть земли» и другие позднейшие очерки из
народного быта. — Внешняя форма произведений У.
отличается недостаточностью литературной отделки:
он не мог заботиться о слоге и художественности
не только потому, что не имел времени этим заниматься,
но в особенности потому, что это противоречило
бы его нервной, страстной натуре, побуждавшей
его как можно скорее передавать свои впечатления
в том самом виде, как они ложились ему на душу.
Он дает читателю обрывки, недосказанные рассказы,
торопливо набросанные мысли, которые он и сам
называет «черной работой литературы», в широкой
мере примешивая к изображению типов и сцен из
жизни публицистические рассуждения. Все им написанное
производит впечатление возбужденной речи нервного
человека, который спешит поделиться с другими
тем, от чего в данную минуту болит его сердце.
Эти произведения даже как-то странно назвать обычным
словом беллетристика; Н. К. Михайловский недаром
видит в них скорее «оскорбление беллетристики
действием» — до такой степени У. нарушает общепринятые
манеры повести или рассказа. Несмотря на это,
У. обладает большим художественным талантом: при
полном отсутствии каких-либо украшений речи картинность
его изображений большею частью очень сильна благодаря
способности метко уловить и наглядно передать
виденное и слышанное. Самое выдающееся и самое
ценное свойство У. — его безусловная и всегдашняя
искренность. Он всегда прямо высказывает свои
мысли и смело договаривает их до конца, хотя бы
они шли вразрез с понятиями, установившимся в
том кругу, к которому он сам принадлежит. По справедливому
замечанию Н. К. Михайловского, У. нередко открыто
«делает дерзости духу времени». Эта прямота и
независимость убеждений У. вместе с его горячей
сердечной отзывчивостью и неустанным исканием
правды делают его одним из самых замечательных
и привлекательных писателей своего поколения и
времени.
См. ст. Н. К. Михайловского при Павленковских
изд. сочинения У. и в «Сочинениях» Михайловского
(т. VI); Скабичевский, «Беллетристы-народники»
и «История новой русской литературы»; Протопопов,
в «Русской мысли» (1890, NoNo 8 в 9); Ор. Миллер,
«Г. И. Успенский. Опыт объяснительного изложения
его сочинений» (СПб., 1889); А. Н. Пыпин, «История
русской этнографии» (т. II, гл. XII).
Уткин, Иосиф Павлович
[1903] — современный поэт. Род. в интеллигентной
еврейской семье в Китае, на ст. Хинган Восточно-Китайской
ж. д. Учился в Иркутской гимназии. В 1920 ушел
добровольцем в Красную армию. Печатается с 1923.
Большинство стихотворений У. первого периода
посвящено темам войны — гражданской и империалистической.
Для поэта характерна романтическая трактовка этих
тем и своего рода эстетское приукрашивание войны:
«Красивые, во всем красивом, они несли свои тела...".
«А впереди, как лебедь тонкий,... скакал безусый
офицер». У. восторженно воспевает бои, атаки,
часто поэтизируя военный героизм сам по себе,
безотносительно к его цели («Атака», «Барабанщик»
и др.). В стихах о войне отразился отвлеченный
гуманизм поэта, затушевывающего социальную сущность
империалистической и гражданской войн. Особенно
в этом отношении показательна «Песня о матери»
[1925], в которой мать проклинает сына, вернувшегося
с фронта, за то, что он убил «семнадцать».
Наиболее популярное произведение У. — «Повесть
о рыжем Мотеле» [1924—1925]. Ее основной мотив
— отстаивание права маленького человека из трудящейся
бедноты на счастливую жизнь. Правда, счастье понимается
в «Повести» узко, лишь как личное благополучие.
Главный герой — портной Мотеле — является по существу
мечтателем, а не активным борцом за переделку
действительности. Он противопоставляет счастью
богачей свою полунищую судьбу обойденного, но
не поднимается до сознательной ненависти к ним.
Тонкий юмор и легкая ирония, передача интонации
еврейского языка, лексики еврейского местечка,
употребление языковых образов, тесно связанных
с изображаемым бытом («Висели пуговки звезд и
лунная ермолка», «Дни затараторили, как торговка
Мэд»), придают своеобразный отпечаток, лирическую
окрашенность всему произведению. Поэма насыщена
бодростью, оптимизмом — настроениями, характерными
для всего творчества У.
В последующие годы в поэзии Уткина прорываются
иногда настроения успокоенности. Переход от гражданской
войны к нэпу воспринимается поэтом как осуществление
заветной мечты о тихом счастье: «Мне за былую
муку покой теперь хорош».
Эти настроения были недолговременны, и в своих
дальнейших стихах У. стремится ответить на новые
запросы современности. В произведениях «Герой
нашего времени», «По дороге домой» [1934] выступает
лирический образ поэта-интеллигента, жалующегося
на свою неполноценность, пытающегося найти нужные
слова, новые темы, стоящие на уровне эпохи. Поэту
«хочется встать эпохе во фланг и рост», среди
пролетариата ищет он «героя из героев».
В дальнейшем [1934—1935] Уткин опять возвращается
к темам гражданской войны («Песня о ресторане
«Крит»", «Сибирская песня», «Комсомольская
песня», «Бой»). В этих стихах Уткин рвет с былыми
эстетствующими тенденциями, стремясь реалистически
осмыслить действительность. Обновляется словарь
Уткина, удачно использующего иногда художественные
приемы фольклорного, частушечного творчества («Батя»,
1934). Поэзии У. свойственны жизнерадостный, веселый
юмор, задушевный лиризм, острота и меткость характеристик
отдельных персонажей. Но наряду с этим язык временами
небрежен, образы не отточены и штампованы, отделка
стиха недостаточна.
Библиография: I. Повесть о рыжем Мотеле, господине
инспекторе, раввине Иссайе и комиссаре Блох, М.,
1926 (неск. изд.). Первая книга стихов, Гиз, М.,
1927 (5-е изд., М., 1931); Изморозь, М., 1927;
Герой нашего времени, «Молодая гвардия», 1930,
No 1, Публицистическая лирика, изд. «Огонек»,
М., 1931; Стихи о войне, Гихл, М., 1933; Милое
детство. Поэма, изд., «Молодая гвардия», М., 1933;
Избранные стихи, Гослитиздат, М., 1935 и М., 1936;
Стихи, изд. «Молодая гвардия», [М.], 1935; Стихи,
издание, «Советский писатель», Москва, 1937. |
