Э-Ю-Я
Эренбург, Илья Григорьевич
(род. 1891) — современный писатель. Захваченный
революцией 1905, примкнул к с. — д., был арестован,
а в 1909 эмигрировал, поселившись в Париже. В
1917 вернулся в Россию, а в 1921 снова переселился
за границу, сотрудничая однако в сов. прессе.
Свою поэтическую деятельность Э. начал как эстет
и мистик, революцию 1917 встретил как антибольшевик,
но уже к 1921 писатель ясно осознал разложение
и гибель капиталистической культуры и признал
неизбежную победу новой жизни. Однако социализм
рисуется ему как строй механизации, безжалостно
убивающий все живое, индивидуальное, яркое; социализм
— строй казарменной жизни, и писатель вздыхает
об уходящем «рае» капиталистического об-ва.
Все это Э. остро развернул в своем романе «Хулио
Хуренито». Роман вызвал большой интерес у критики
и читателя. Критика капитализма была настолько
ярка, что некоторые, увлекшись ею, не заметили,
что роман одновременно является памфлетом, нападающим
на коммунизм. Следующий роман «Жизнь и гибель
Николая Курбова» также возбудил напряженный интерес
и встретил громадное сочувствие у всех потерявших
в революции свое мещанское благополучие.
Эти основные темы своего творчества Э. раскрывает
и в других своих произведениях. В романах «Рвач»,
«В Проточном переулке», как бы в доказательство
социальной жизненности и силы мещанства, Э. изображает
советскую действительность как торжество хищного
нэпмана, победы собственнического принципа. Э.
— типичный выразитель настроений той буржуазной
интеллигенции, которая пошла за идеологами «сменовеховства».
Как писатель Э. ярок, красочен, но известная ограниченность
кругозора принижает его временами очень злую сатиру
капитализма. Писатель не проникает в глубь явлений,
он видит больше внешнюю сторону событий, пользуясь
для своего изображения приемами фельетона и гротеска
(что придает романам Э. своеобразный характер).
За последнее время однако писатель стал больше
понимать наше социалистическое строительство и
начал разоблачать провокационную деятельность
белой озверелой эмиграции.
Лит.: Коган П. С., Литература этих лет, 4
изд., Иваново-Вознесенск, 1925; Фриче В. М., Заметки
о современной литературе, М.—Л., 1928; Селивановский
А., Фальшивая виза, «Лит. газета», М., 1931, No
47 (146); Владиславлев И. В., Литература великого
десятилетия, М.—Л., 1928.
Языков, Николай Михайлович
— известный поэт; родился 4 марта 1803 г. в Симбирске,
в богатой помещичьей семье, происходившей из древнего
русского дворянства; детство его, баловня семьи,
было окружено такими условиями, которые развили
в нем склонность к удовольствиям и праздности,
загубив в нем одновременно всякую самостоятельность
и твердость характера; эти обстоятельства отразились,
даже красной нитью прошли через всю последующую
жизнь поэта. На 12-м году Я. был отдан в Петербургский
институт горных инженеров, где воспитывались два
его старших брата. Не чувствуя ни малейшей склонности
к главным институтским предметам — математике
и математическим наукам, — он учился весьма слабо,
увлекаясь в то же время чтением и поэзией; значительное
влияние на него в этом смысле оказал один из воспитателей,
А. Д. Марков, которому Я. впоследствии посвятил
прочувствованное стихотворение. Кое-как окончив
курс в горном институте, Я. по совету братьев
перешел в инженерный корпус. К этому времени относятся
его первые, более серьезные стихотворные опыты,
в общем настолько удачные, что обратили на автора
внимание некоторых лиц, в том числе профессора
словесности в Дерптском университете, известного
литератора А. Ф. Воейкова, который открыл Я. страницы
своего журнала «Новости Литературы», а его самого
пригласил перейти в Дерптский университет для
занятий словесными науками. Развившееся отвращение
к «мумиальному существу — музе математики» позволило
Я. с легким сердцем оставить инженерный корпус
и переехать в Дерпт (1820 г.), куда влекло его
также желание научиться немецкому языку, этому,
по его выражению, «истинному алмазному ключу ко
всему прекрасному и высокому». Поселившись в семье
лектора немецкого языка фон Борга, Я. первое время
усердно работал над изучением латинского и немецкого
языков и готовился к необходимому для поступления
в университет экзамену, продолжая вместе с тем
трудиться и над совершенствованием своих поэтических
опытов. Талант его постепенно развивался и креп.
Вступительный экзамен сошел благополучно, и Я.
был принят в университет. Здесь на его литературное
воспитание и поэтические упражнения существенное
влияние оказал профессор русской литературы Перевощиков,
человек со странными и достаточно невежественными
вкусами, в значительной мере усвоенными и Я.,
хотя собственно на поэзии последнего мало отразившимися.
Вскоре произошло знакомство Я. с Жуковским, личность
и беседы которого произвели на молодого поэта
неизгладимое впечатление. Под влиянием бесед с
Жуковским в Я. с новой силой пробудилась страсть
к творчеству, временно было несколько заглохшая
под напором усиленной работы для поступления в
университет. Новые опыты вполне упрочили за ним,
застенчивым, неуверенным в своих силах поэтом,
литературную славу первостепенного таланта, и
все журналы наперерыв добивались его сотрудничества.
Поощренный этим, Я. продолжает работать еще настойчивее,
хотя слишком разбросанно, отрывочно и бессистемно.
Однако у него не было силы воли, чтобы противостоять
нравам окружающей его среды, в данном случае —
бесшабашному образу жизни немецких буршей, и после
периода интенсивной работы он с пылом неопытного
юноши кинулся в омут низменных удовольствий, окружив
себя «минутной младости минутными друзьями». Чем
дальше, тем больше втягивался он в жизнь кутежа
и разгула немецко-студенческого кружка и свой
поэтический дар стал отдавать почти исключительно
на воспевание разных сторон такой жизни; его стихотворения
этого периода носят преимущественно эротический
характер, сам же Я. превращается в тип ничего
не делающего и предающегося лишь удовольствиям
«вечного студента». Однако среди увлечений кутежами
и разгулом у Я., как и вообще у даровитых людей,
наступали периоды реакции; тогда он с необычайной
энергией набрасывался на изучение русской и всеобщей
истории, русской и иностранной литератур, с увлечением
начинал посещать лекции, предпринимал небольшие
поездки, а главное — возвращался к серьезному
творчеству, редкие плоды которого все больше возбуждали
к ним интерес публики, современных писателей и
журнальных редакций. К этому времени Я. становится
всеми признанным поэтом. Дельвиг был о нем высокого
мнения, Пушкин уже в 1823 г. признал его за выдающегося
поэта, а в 1826 г. писал Рылееву: «...Ты изумишься,
как он (Я.) развернулся и что из него выйдет;
если уж кому завидовать, так вот кому я должен
бы завидовать»; Булгарин расхваливал Я. в своих
«Литературных листках», Погодин просил его сотрудничества
в «Московском Вестнике», Измайлов — в «Благонамеренном»,
Жуковский подарил ему изящный экземпляр своих
произведений. Его стихотворения печатались в «Невском
Альманахе» Аладьина, «Северном Архиве» и «Сыне
Отечества» Булгарина, «Новостях Литературы» Воейкова,
«Северной Пчеле», «Соревнователе Просвещения»,
«Северных Цветах», «Альционе», «Полярной Звезде»
и проч. Со своей стороны, Я. внимательнее всего
относился к «Полярной Звезде», к редакторам-издателям
которой, известным впоследствии декабристам Бестужеву
и Рылееву, он питал особые симпатии; в этом органе
напечатано им одно из наиболее любимых стихотворений
— «Родина». Летом 1824 г. Я. ездил к себе на родину,
в Симбирскую губ. Услышав об этом, Пушкин через
университетского товарища Я., А. Н. Вульфа, приглашал
его к себе в Михайловское. По свидетельству сестры
Вульфа, Пушкин очень хотел этого свидания, но
оно не состоялось, главным образом по нежеланию
Я., который в это время относился к Пушкину с
предубеждением. В следующем году Я. посетил Петербург
и Москву, где завязал много литературных знакомств.
После четырехлетнего пребывания на студенческой
скамье он в 1825 г. попытался было подготовиться
к экзаменам, но систематические занятия оказались
для его обленившегося характера непомерной трудностью,
и Я. вновь отдался кутежам, приведшим его к большим
долгам. Летом 1826 г. он уехал в свое село Тригорское,
расположенное неподалеку от Михайловского Пушкина.
Тогда же и состоялось наконец свидание Я. с великим
поэтом. В течение нескольких месяцев жили они
вместе, делясь мыслями и поэтическими думами;
этот период, описанный Я. в своем знаменитом стихотворении
«Тригорское», он считал самым счастливым в своей
жизни и любил вспоминать о нем до самой смерти.
Личное знакомство с Пушкиным и более внимательное
изучение его произведений имели для Я. тот результат,
что он изменил выработанный под влиянием Перевощикова
неблагоприятный взгляд на поэзию Пушкина в лучшую
сторону, хотя от полного предубеждения к его произведениям
все же не освободился. Между тем здоровье Я. вследствие
разных излишеств, от которых он не мог отказаться
даже в Тригорском, пошатнулось, и по возвращении
в Дерпт поэт стал страдать продолжительными и
мучительными головными болями, мешавшими ему работать;
не менее мучила его и мысль о невозможности подготовиться
к выпускным экзаменам, которыми его торопили родные.
Неоднократные попытки поэта приняться за серьезную
к ним подготовку всегда терпели неудачу, и он
каждый раз снова бросался в омут кутежей, должая
и запутывая свои дела. Убедившись в полной бесполезности
и даже вредности дальнейшей жизни в Дерпте, где
им сделано было более чем на 28 тыс. рублей долгов,
Я. в 1829 г. обратился к старшему брату с отчаянным
письмом, прося уплатить долги, paзрешить покинуть
Дерпт и обещаясь дома подготовиться к экзаменам
и держать их в Казанском университете. Брат вынужден
был согласиться, и Я. переселился сначала в Симбирск,
а оттуда в деревню. Однако вскоре стало ясным,
что мечте об университетском дипломе не суждено
было осуществиться, — слишком укоренилось в поэте
отвращение к систематическому и усидчивому труду.
По поводу этого, а также и других не осуществившихся
мечтаний Я. впоследствии писал: «Вообще судьба
моя, несмотря на то что она вполне от меня зависит,
или оттого именно, чрезвычайно странна и глупа
даже. Я все как-то не на своем месте; пишу не
в приволье, а урывками, все надеюсь на лучшее
будущее, а оно не приходит». Эти собственные слова
поэта лучше всего его характеризуют. Ему всегда
казалось, что все зависит от счастливо и благоприятно
сложившихся обстоятельств, которые втянут его
в работу, в то время как сам он не предпринимал
никаких шагов в этом направлении. В деревне ему
показалось, что его работа пойдет успешно, если
он переселится в Москву, куда он и поспешил. Здесь
он поселился в семье Елагиных, с которой всю жизнь
у него были самые задушевные отношения. Окружающая
среда подействовала на Я. в моральном смысле весьма
благоприятно, но излечить его от беспечности,
отсутствия выдержки и усидчивости не могла. В
отношении занятий жизнь его здесь, как и всюду,
сложилась в высшей степени беспорядочно: он то
увлекался гомеопатией и даже переводил с немецкого
соответственные книги (сочинения Ганемана), то
начинал собирать народные песни для сборника своего
друга П. В. Киреевского и сотрудничать в его журнале
«Европеец», то возвращался к тяготившим его университетским
наукам. В начале 1831 г. он окончательно оставил
всякую надежду на возможность получить университетский
диплом, что и выразил в письме к старшему брату.
«Вот что мне хочется сделать с самим собою, —
писал Я: — отложить попечение об экзамене, потому
что, кажется, пора назвать глупыми мои толки об
нем и сборы к нему, и определиться здесь куда-нибудь,
хоть в архив, примерно на год, прожить этот год
в стихописании, а потом, получив чин, переселиться
в деревню, в глушь заволжскую, и вести жизнь тихую,
трудолюбивую и, следственно, благородную и прекрасную».
Несомненно, что в этих словах чувствуется усталость
жизнью. В середине 1831 г. Я. действительно поступил
на службу в межевую канцелярию, после чего, по
его выражению, «мог уже бездействовать по праву».
В Москве он несколько раз виделся с Пушкиным,
сошелся с Погодиным, С. Т. Аксаковым и др. и предпринял
издание своих стихотворений. Согласно своим видам,
изложенным в выше цитированном письме, Я. в 1832
г. переселился в деревню (Языково), Симбирской
губ., где и прожил несколько лет, «наслаждаясь
— как он сам говорил — поэтической ленью».
Осенью 1836 г. с новой силой возобновились у
Я. одно время было ослабевшие его недуги — солитер,
болезнь спинного мозга и др., которые начали так
быстро прогрессировать, что поэт вскоре не мог
прямо ходить и весной следующего года принужден
был уехать для лечения в Москву, куда сопровождал
его П. В. Киреевский. Знаменитый врач Иноземцев,
осмотрев Я., посоветовал ему как можно скорее
ехать за границу. В сопровождении того же Киреевского
Я. уехал в Мариенбад, оттуда в Ганнау, где пользовался
услугами знаменитого Коппа; весной 1839 г., значительно
оправившись, перебрался в Крейцнах, оттуда в Гастейн
и наконец в Рим, куда прибыл в ноябре. Благодатный
климат Италии настолько восстановил силы поэта,
что последний уже начал подумывать о возвращении
в Россию. Однако в Ганнау, куда Я. прибыл в 1840
г., доктор Копп, к которому поэт относился с величайшим
уважением, решительно воспротивился этому плану
и отправил Я. в купальное место Швальбах. В половине
августа 1841 г. он в третий раз был в Ганнау,
где встретился и подружился с Гоголем. Последний
скоро уехал в Москву печатать «Мертвые души»,
но в следующем году вернулся и увез Я. с собой
в Венецию и Рим. Дружба Я. и Гоголя вначале была
горячей и искренней, хотя выражалась преимущественно
в поверхностной симпатии — сочувственном отношении
каждого из них к таланту другого, свойственной
им обоим религиозности и сходных телесных недугах.
Однако в Риме, несмотря на нежность и заботливость
Гоголя к Я., между ними наступило заметное охлаждение.
«Холодно мне и скучно, и даже досадно, — писал
Я. об этом периоде, — что я согласился на льстивые
слова Гоголя и поехал в Рим, где он хотел и обещался
устроить меня как нельзя лучше; на деле вышло
не то: он распоряжается крайне безалаберно, хлопочет
и суетится бестолково, почитает всякого итальянца
священной особой, почему его и обманывают на каждом
шагу. Мне же, не знающему итальянского языка,
нельзя ничего ни спросить, ни достать иначе как
через посредство моего любезного автора Мертвых
душ; я же совещусь его беспокоить и вводить в
заботы, тем паче что из них выходит вздор». Ясно,
что причинами их взаимного охлаждения были мелкие
житейские дрязги, обострявшиеся на почве болезненного
состояния обоих поэтов. Кончилось тем, что они
расстались — Гоголь остался в Италии, а Языков
уехал на родину, по которой стал сильно тосковать.
Сохранившаяся между ними переписка очень характерна,
особенно для Гоголя, который в это время уже переживал
начало своего мистического периода.
В августе 1843 г. Я. был уже в Москве. Отчаявшись
в возможности излечения своих недугов, с горьким
сознанием беспомощности, он стал вести безотрадную
и однообразную жизнь в четырех стенах, лишь изредка
выезжал, чтобы подышать чистым воздухом. Он медленно
угасал. Этот период жизни Я. разнообразился лишь
устроенными им у себя еженедельными (по вторникам)
собраниями знакомых писателей да тем участием,
которое больной поэт принимал в интересах литературного
и ученого мира. Внимание его в это время приковала
разгоревшаяся страстная полемическая борьба между
западниками и славянофилами. В начале Я. сохранял
положение беспристрастного зрителя и одинаково
относился к обоим направлениям и представителям
их, дружил со славянофилами, но дружил также и
с западниками и с горячим сочувствием, например,
отнесся к чествованию Грановского после его знаменитых
лекций. Но из роли беспристрастного зрителя он
постепенно превратился в пылкого приверженца идей
и взглядов славянофилов. Каковы были мотивы, вынудившие
Я. стать на определенную сторону, трудно сказать;
отчасти сыграли здесь роль родственные связи,
отчасти же — резкие критические статьи о нем Белинского
в «Отечественных Записках»; по-видимому, были
и другие причины. Как бы то ни было, в 1844 г.
по рукам начало ходить написанное Я. послание
«К ненашим», получившее в свое время громкую известность
как своими замечательно звучными стихами, так
и крайне запальчивыми и несправедливыми нападками
на западников (в том числе Чаадаева, Грановского,
Герцена и др.), которые объявлены были Я. врагами
отечества. Стихотворение вызвало негодование в
противоположном лагере; даже некоторые слафянофилы
были им недовольны. Это сильно ожесточило Я.,
и он утратил всякое беспристрастие по отношению
к обоим направлениям, встречая резкими нападками
все, что исходило из лагеря западников, и непомерными
похвалами все славянофильское. В половине декабря
1846 г. Я. простудился, заболел горячкой, и 26-го
декабря 1846 г. скончался; похоронен он в Даниловом
монастыре.
В русской литературе имя Я. занимает довольно
видное место среди поэтов так называемой пушкинской
плеяды. Современниками его поэзия была встречена
очень сочувственно, но впоследствии критика, отдавая
дань справедливости ее смелости и оригинальности
формы, стала находить в его произведениях преобладание
внешнего эффекта над чувством искренности и указала
слишком часто встречающуюся вычурность стиля.
Белинский один из первых упрекнул поэта в холодности
и недостатке истинного воодушевления. «В эстетическом
отношении, — писал он, — общий характер поэзии
Я. чисто риторический, основание зыбко, пафос
беден, краски ложны и форма лишена истины». Однако
и Белинский признал за Я. серьезную историческую
заслугу именно в том, что его оригинальность и
самобытность, «представляя полезный противовес
частому явлению рабской подражательности и слепой
рутине, дала возможность каждому писать не так,
как все пишут, а как он способен писать». Гоголь
говорит, что поэту «недаром пришлось его имя —
Языков. Владеет он языком, как араб диким конем
своим, и еще как бы хвастается своею властью.
Откуда ни начнет период, с головы ли, с хвоста,
он выведет его картинно и заключит так, что остановишься
пораженный»; Гоголь же ожидал от Я. «огнедышащего
слова». Издатель «Полного собрания сочинений Я.",
проф. Перевлесский, дает следующую характеристику
поэта: «Поэзия юности была вдохновительницей Я.,
была главным мотивом его стихотворений... Она
не представляет роскошного богатства и пленительного
разнообразия в своем содержании: это ее существенный
недостаток. Зато внешняя сторона ее — стих, полный
неподдельной красоты, составляет гордость музы
Я. Гармония, сила, музыка стихов слышатся всюду
в его творениях... Что бы ни избрал Я. предметом
стихотворения — разгульную ли пирушку, картину
ли природы, историческое описание или священную
былину — он везде является чудным художником слова...»
Действительно, если поэзия Я. не обладает глубиной
мысли или разнообразием содержания, то в ней все-таки
сказывается несомненный яркий и своеобразный талант.
Правильному развитию поэтического дарования Я.
мешала его порывистая, увлекающаяся натура, легко
поддававшаяся впечатлению минуты и не способная
к выдержанному труду; последнее обстоятельство
редко позволяло ему доводить до конца что-либо
из задуманных крупных произведений; часто он набрасывал
несколько отрывков, откладывая обработку целого
до «более благоприятного времени», которое уж
не наступало; к числу таких незаконченных детищ
поэта принадлежат, например, его стихотворения:
«Разбойники» и «Меченосец Аран». При благоприятных
условиях из Я. мог бы, вероятно, выработаться
настоящий художник — для этого были все природные
данные, но он остался только дилетантом в искусстве,
впрочем таким, у которого бывали подчас просветы
высокого, истинно художественного творчества.
Главные мотивы поэзии Я., именно те, которые он
лично ценил выше других, называя себя «поэтом
радости и хмеля», «поэтом разгула и свободы»,
— нашли себе выражение в форме далеко не всегда
художественной; его вакхический лиризм часто бывает
слишком грубым, значительная часть стихотворений
отличается невыдержанностью, а иногда и невоздержанностью
тона, нередко — неудачными выражениями или искусственностью
образов и сравнений. За всем тем, среди произведений
Я. можно указать и ряд превосходных стихотворений
с чудными описаниями природы («Тригорское», «Камби»
и др.) или полные высокого лиризма с редкой художественной
отделкой («Поэту», «Пловцы», «Землетрясение»,
некоторые переложения псалмов и проч.); эти перлы
заставляют забывать о недостатках творчества Я.
и отвести ему почетное место в ряду русских лириков
первой половины XIX века. Собрания стихотворений
Я. изданы им самим в 1833, 1844 и 1845 гг., а
затем появилось и несколько посмертных изданий,
из которых позднейшее (СПб., 1858 г.) вышло под
ред. проф. Перевлесского.
В. И. Шенрок, «Н. М. Языков, биографический
очерк» («Вестник Европы», 1897 г., NoNo 11 и 12).
— М. И. Семевский, «Н. М. Языков; новые стяхотворения
и письма» («Русский Архив», 1867 г., No 5—6, стр.
712—748). — «Биографические очерки некоторых замечательных
уроженцев Симбирской губ.» («Сборник исторических
и статистических материалов о Симбирской губ.
на 1868 г."), стр. 238—247. — Н. В. Гербель,
«Русские поэты в биографиях и образцах, период
третий (СПб., 1873 г.). — П. Полевой, «История
русской литературы в очерках и биографиях» (СПб.,
1879 г., 2 изд.). — M. C., «Прогулка в Тригорское;
заметки и материалы для биографий Пушкина, Языкова,
Дельвига и др.» («СПб. Ведомости», 1866 г., NoNo
139, 146, 157, 163, 168, 175). — В. П., «Цыганка
Таня о Пушкине и Языкове» (ibid., 1875 г., No
131). — «Портретная галерея русских деятелей»,
изд. А. Мюнстера, т. II. — «Полное собрание сочинений
Белинского». — «Сочинения Гоголя», изд. Кул.,
т. VI (письма). — С. Т. Аксаков, «История моего
знакомства с Гоголем» («Русский Архив», 1890 г.,
No 8, стр. 66). — Д. Н. Свербеев, «Воспоминания
об А. И. Герцене» (ibid., 1872 г., стр. 679).
— Жихарев, «П. Я. Чаадаев» («Вестник Европы»,
1871 г., No 6, стр. 247). — «Биографические очерки»
к посмертным изданиям стихотворений Языкова. —
А. В. Никитенко, «Биографический очерк М. П. Вронченко»
(«Журнал Мин. Народного Просвещения», 1867 г.,
ч. 136). — «Из старой записной книжки кн. П. А.
Вяземского» («Русский Архив», 1875 г., No 5).
— «Иллюстрированная Неделя», 1875 г., No 45. —
«СПб. Ведомости», 1866 г., No 332. — «Никол. Мих.
Языков» («Нива», 1876 г., No 5). — «Русские писатели
в портретах и образцах», изд. Г. Н. Каранта (Одесса,
1901 г.), стр. 129—130.
Н. Сербов.
|
